Анализ стихотворения Все, кого и не звали, в Италии… Ахматовой

Впервые стихотворение было опубликовано заграницей в 1976 году, в России впервые — в 1979 г. Причины «задержки» не требуют объяснения: стихотворение было неподцензурным.

Сейчас его крамольность кажется особенно бессмысленной, но мы-то, едва ли не до 80-х, прекрасно знали, что не имеем права не только хотеть поехать, куда хочется, но и права говорить об этом. Между тем, примерно с 50-х начались — с возрастанием — дозированные, разрешенные свыше (и даже туристические, как особая милость) поездки заграницу: естественно, по строжайшему идеологическому отбору. Тут-то и возникло деление на «выездных» и «невыездных», на что и откликнулась Ахматова: «выездные» — «все, кого и не ждали» или, еще более точно, «все, кого и не звали»; «невыездные» — те, которым указано «всюду отсутствовать».

Итак, по первому впечатлению (как будто, подтверждаемому и мемуарными свидетельствами), стихотворение более чем непосредственно связано с реалиями тогдашней жизни и может являться откликом на «нежданное» и «незваное» путешествие кого-то из «всех» (а вариант «шлют домашним сердечный привет», иронически воспроизводящий расхожее клише, еще больше подчеркивает «незваную» случайность и ненужность этих «всех»): путешествие, очевидно, в Италию, очевидно, вызвавшее у Ахматовой воспоминания о ее собственном итальянском путешествии 1912 года. Следующий шаг напрашивается: ее тогдашние впечатления, тогдашний маршрут отозвались в стихотворении, тем самым закрепив за ним жанр «на случай». Далее не может не возникнуть «Итальянская тема у Ахматовой» (и до, и после разбираемого стихотворения): косвенное соприкосновение с Италией через уроженца Ливорно Модильяни, оказавшееся хронологически первым; Рим от Энея (еще ничего не знавшего, — не знавшего, «что (…) создан Рим, плывут стада флотилии», как и Ахматова в конце 1957 — начале 1958 не знала, что она увидит Рим, и что и ей будет «победу славословить лесть») к «временам Веспасиана»: «тускло-голубое небо Венеции дожей» и «флорентийские сады»; Леопарди и т. д., но прежде всего, конечно, изгнанник Данте. Все это — обширный и детально разработанный раздел Ahmatoviana’ы, и его мы касаться не будем. Не будем, в частности, потому, что в работах, посвященных ахматовской Италии, исходят, как правило, из «объективных данных»: из ее непосредственных впечатлений, из того, чем интересовалась Ахматова в связи с Италией, что читала, что и как изучала и описывала, насколько знала язык и т.д. В некотором смысле все это тяготеет к тому, чтобы определить степень причастности Ахматовой не столько к самой Италии и к итальянскому, сколько — вполне заслуженно — к итальянистике. Можно быть уверенными, что тот ракурс был бы встречен Ахматовой благосклонно.

Стихотворение кончается резиньяцией, вынужденность которой сочетается с добровольностью: «никому я не буду сопутствовать», «потому что» — или — «к тому же» «охоты мне странствовать нет». Добровольность, однако, опровергается заключительными строками мне к лицу стало всюду отсутствовать», с обозначением четырнадцатилетнего срока (как срок тюремного заключения), отсылающего, с некоторой приблизительностью, к известному постановлению, выключившему Ахматову из того круга бытия, где «есть простая жизнь и свет». «Отсутствуя всюду» в этом мире (мире людей, нашем, срединном, если пользоваться мифопоэтической терминологией), она тем самым была вынуждена перейти в иной мир, который сама (и не раз) называет зазеркальем.

Зеркало в архетипической картине мира «мифологически перегружено» и большая часть его мифологии связана с таинственностью, со зловещими и злокозненными свойствами. Зеркало — граница между нашим и нижним мирами, между жизнью и смертью, или призрачным, нереальным существованием «почти залетейской тени» там, в зазеркалье. Значение нижнего мира, inferno имеет и зазеркалье Ахматовой (не случайно в ее стихотворений «В Зазеркалье» появляется «уточнение»: «мы в адском круге»); прозрачная, но непроницаемая стена отделяет ее от «всех» (т. е. от людей) и от главных признаков этого мира — света и воздуха; так в одном из вариантов:

Я осталась в моем Зазеркалии.
Гдe ни света, ни воздуха нет.

Итак, мир срединный, в котором Ахматова отсутствует, мир нижний = адский круг (скрытое указание на Данте), который ей определен… Но верхний мир = рай, противопоставленный зазеркалью, пусть недоступный, все-таки существует, и его, по классическому русскому образцу, для Ахматовой воплощает Италия.

Ахматова нередко пользуется приемом «оксюморной замены» вариантов, содержащих в себе как бы скрытое противопоставление, оба члена которого, взятые в совокупности, «проясняют ситуацию». Так, в «Поэме без героя» заменено:

Ты мой первый и мой последний
Светлый слушатель темных бредней

На
Ты не первый и не последний
Темный слушатель светлых бредней

И, конечно, учитывать пало «соборный» вариант. Так здесь строка «где ни света, ни воздуха нет» заменяет строку «где ни Рима, ни Падуи нет», и, казалось бы, нейтральные названия итальянских городов в лом контексте приобретают иной смысл: безвоздушный мрак inferno противопоставляется раrаdiso = Италии, представленной своими знаменитыми городами. Это заставляет по-иному взглянуть на оппозицию «[все] в Италии / [я] в зазеркалии», в которой теперь узнаются те же разные миры, тот же рай / ад. И оксюморон «под святыми и грешными фресками» (при более «естественном» варианте «под святыми и древними фресками») детализирует «теневой», «противопоставленный самому себе» портрет «раеподобной» Италии.

Символичность обращения к Италии подчеркивается скупостью (если не скудостью) итальянских реалии: к уже названным Италия, Рим, Падуя — фрески (в данном контексте итальянские) и леонардески. Страна — два ее города (столица и выбранный как бы случайно) — ее живопись, с указанием на ими только одного, хрестоматийного из хрестоматийных, художника, точнее, на его школу.

В свое первое путешествие Ахматова видела Геную, Пизу, Флоренцию, Болонью, Падую, Венецию. Она не была в Риме и не была в Милане, где, собственно говоря, и надо было бы «переглядываться» или «перемигиваться с леонардесками» (но этот пассаж является, скорее, отсылкой к известному стихотворению Недоброво о миланских музеях, с перечислением полотен «Больтраффио. Содомы и Луини», позже и отраженно соотнесенных с Ахматовой:

Ах, вас бы подвести к леонардескам
в музее Польди-Пеццоли в Милане»).

Итак, разбираемое здесь стихотворение не воспроизводит реальное путешествие Ахматовой, но открывает нечто более важное: ее причастность к тому особому миру — Италии. Строки о «знакомом пути» звучат как «Und ich war in Arkadien geboren». Перед нами вновь образ Италии.

Предложения интернет-магазинов